Усть-Орда — небольшой посёлок, раскинувшийся у подножия Саян, где тайга спускается к Иркуту почти вплотную․
Здесь воздух пахнет хвоей и берёзовым дёгтем, по утрам над рекой стелется белая дымка, а люди привыкли судить о времени не по часам, а по тому, как кричат глухари в сосновом бору․
Именно здесь, в старой избе с резными наличниками, живёт Агафья Ермолаевна, женщина, которую местные зовут просто знахарка․
Кто она — женщина без возраста
Определить возраст Агафьи Ермолаевны не берётся никто: её коса всё такая же тяжёлая и чёрная, как у девушки, а лицо покрыто мелкой сетью морщин, будто кора старой сосны․
В Усть-Орде её называют «женщиной средних лет» только потому, что она уже не девушка, но и не старуха в привычном понимании․
Говорят, что она стала женщиной рано — в шестнадцать, когда в одну зиму ушли отец с матерью: отец — в тайгу на заработки и не вернулся, мать — в болезнь, унеся с собой последние силы семьи․
С тех пор за Агафьей закрепился статус «женщины одна», хотя она и была замужем — один год, да и тот оборвался, когда муж утонул под лёд на Бирюсе․
Изба над рекой: травы, заклинания, молчание
Её дом стоит на холме, где кончается посёлок и начинается тайга․
Вторую половину жизни Агафья Ермолаевна проводит в одиночестве, но двери её никогда не заперты: кто-то приходит за мазью от суставов, кто-то — за травой от бессонницы, кто-то просто спросить, «не сглажен ли ребёнок»․
Сама она никогда не называет себя колдуньей:
- «Я не колдую, а ведаю, — говорит, — слово «ведьма» от «ведать» происходит»․
- Её аптека — это высушенные связки чабреца, мать-и-мачехи, иван-чая․
- В углу печи, глиняный кувшин с берёзовым соком, настоянным на зверобое․
Всё, что знает Агафья Ермолаевна, она получила от своей матери, а та — от старой эвенкийской тётушки, которая пришла в посёлок ещё до революции․
Знахарка ведёт приём по старому: сначала молчаливая молитва, потом трижды перекреститься над больным, потом — травяной сбор в бумажный пакетик и строгий приказ:
- «Варить на тихом огне ровно девять минут»;
- «Пить до еды, не разговаривая»․
- «Через три дня придёшь — расскажешь, что видел во сне»․
Китайский иероглиф и русская тропа
Иногда, размешивая смолистый травяной чай, Агафья Ермолаевна берёт из шкатулки кусочек бересты и выводит на нём знак, похожий на китайский иероглиф — «женщина»․
«Смотри, — говорит она детям, которые приходят полюбоваться на огонь в печке, — вот так сидела первая женщина, скрестив руки на коленях;
С тех пор и пошло: женщина — это тот, кто держит в себе мир, не разбрасывая его по сторонам»․
Дети смотрят на бересту, потом на её усталые, но крепкие руки, и понимают: в этой руке — и горячий чай, и огуречный рассол, и лёгкая пощёчина за ночью на улице․
Стать женщиной — не возраст, а изнанка жизни
Местные историки-любители пытались записать её рецепты, но Агафья Ермолаевна отмахивается:
«Всё, что вы напишете, станет бумажкой, а слово должно гореть в сердце, как угольки в печи»․
Её рецепты, это не список трав, а жизнь, прожитая всласть:
- Она родила — но ребёнок умер в первую зиму, и с тех пор она принимает роды у других․
- Она потеряла — но потерянное превратила в дар: к каждому приходящему прилагает немного своей теплоты․
- Она осталась — и в этом оставании её главное заклинание: «Не уходи от людей, даже если люди уходят от тебя»․
Последняя история
В прошлом году к Агафье Ермолаевне пришла молодая девушка — руки дрожат, глаза пустые․
Говорит, что муж ушёл к другой, а трёхмесячный сын не держит голову․
Знахарка не спрашивает подробностей: ставит на стол глиняный кувшин, наливает настой из шалфея и мёда и велит:
- «Пей три дня»․
- «На четвёртый приходи — принесёшь клок ткани с рубашки мужа»․
- «Не спрашивай зачем»․
Девушка пришла․
Положила ткань на стол․
Агафья Ермолаевна молча завернула её в бересту, поджгла и бросила в печь․
Потом взяла девушку за руку:
«Теперь ты сама себе женщина․
Иди и не оглядывайся»․
Через полгода девушка вернулась с младенцем на руках — малыш уже держал голову, а она — держала в руках глиняный кувшин, подаренный знахаркой․
Говорят, с тех пор в Усть-Орде появилась новая знахарка, молодая, но уже с той же тяжёлой косой и тем же молчанием․
А старая Агафья Ермолаевна всё так же сидит у окна, выводит на бересте иероглиф и шепчет:
«Женщина, это не тот, кто вышла замуж, а тот, кто научился держать в себе весь мир, не разбрасывая его по сторонам»․